Праздник, который всегда на своем месте

Александр Привалов

Неделя на главном музыкальном фестивале мира

Мечтать о поездке на Зальцбургский фестиваль я начал не так давно, поскольку очень долго и мечтать о ней не мог. Брежнев пришел к власти и не торопясь помер, прокатилась гонка на лафетах, ускорение сменилось перестройкой, а та путчем, и лишь тогда мысль о том, что в Зальцбурге можно и побывать, посмела возникнуть. Ну а раз посмела, то и возникла: для любителя музыки это примерно то же самое, что для мусульманина хадж. А в этом году она вдруг реализовалась.

Всего, что я увидал, я рассказать не возьмусь. Если уж объездивший весь мир путешественник Александр фон Гумбольдт называл Зальцбург с окрестностями одним из трех красивейших мест на земле, то чего уж мне соваться. Задача-то у меня была вполне конкретная: по возможности посмотреть оперную часть фестиваля. Выполнял я эту задачу так.

Понедельник. "Cosi fan tutte"*

*"Так поступают все женщины" (итал.).

Из всех постановок, которые за мою неделю можно было увидеть, только эта была премьерной остальные уже шли в прошлом году.

Сюжет последней opera-buffa Моцарта несложен. Молодые офицеры Гульельмо и Феррандо счастливо влюблены в двух сестер, Дорабеллу и Фьордилиджи, и убеждены в верности своих невест. Заключив на этот счет дурацкое пари со своим старшим приятелем, Доном Альфонсо, они врут девушкам, что уехали на войну, а сами, нарядившись чужеземцами, принимаются ухлестывать за невестами друг друга и добиваются успеха с активной помощью опытных интриганов: Дона Альфонсо и служанки сестер, Деспины. Затем маски сбрасываются, обман раскрыт и молодые пары соединяются в прежнем составе.

Весь девятнадцатый век продолжались попытки разрешить казавшееся тогда очевидным противоречие между безмерно глубокой музыкой и незатейливой анекдотичностью либретто давнего моцартовского соавтора Лоренцо Да Понте. Ну не могла эпоха, пробившаяся к психологическому роману, переносить, чтобы столь гениальные мелодии пелись со столь не умственными словами. Пытались просто переписать либретто, пытались (и не совсем без оснований) втиснуть в те же шесть партий шекспировскую комедию "Напрасные усилия любви" всс без толку, получалось явно хуже. Не мудрено: ко времени написания своего позднего шедевра Моцарт вымуштровал Да Понте так, что тот писал в точности такие тексты, какие были нужны композитору, простоватость их мнимая.

Потом привыкли и весь двадцатый век с удовольствием ставили так, как написано. А к концу, видимо, устали. Зальцбургский спектакль вновь стремится показать, насколько его авторы (режиссер Ханс Нойенфельс, художник Райнхард фон дер Таннен) умнее Да Понте да и Моцарта, раз уж он терпел такого болвана-либреттиста. Текста, правда, менять не стали, но уж поверх текста напрыгались вдосталь. Камернейшая опера превратилась в базарную площадь: на сцене всс время толкутся непредусмотренные авторами персонажи да какие! В одной из венских газет рецензию назвали "Садомазохистский Моцарт" и по праву. Моцартовские арии и ансамбли активно сопровождают то лягушки (символизирующие, надо полагать, отвратительные игры подсознания), то грибы и цветы (его же неодолимая власть над сознанием), то собаки (очевидно, символы страстей) и черт знает кто еще. Во время большой арии Фьордилиджи играют целую пантомиму: выходит какой-то слепой, которого певица провожает к стулу, затем толпа бедно одетых и чем-то крайне недовольных женщин, затем трое гангстеров двадцатых годов, которые отбирают у бедолаги шляпу, палочку и желтую повязку. Затем Фьордилиджи берет у слепого очки, надевает их и ведет себя так, будто сама ослепла… Жуть!*

*Напомню содержание арии: девушка просит у отсутствующего жениха прощения за то, что ее верность начинает ослабевать.

Я готов поверить, что для каждой из новаций (лягушки, гангстеры и проч.) в тексте или в партитуре есть какие-то основания: поле ассоциаций у всякого шедевра бесконечно беда лишь в том, что, выпячивая в каждый момент одну произвольно выбранную ассоциацию, постановщики делают музыку плоской, превращая ее в аккомпанемент именно этому навязанному ей сюжету, тогда как смысла в ней всегда неизмеримо больше. Череда же этих ассоциаций порождает у зрителя устойчивое впечатление сумасшедшего дома.

Что же до музыкальной стороны спектакля, то самая строгая оценка по стобалльной системе была бы за 90. Дирижировать должен был Клаудио Аббадо, но отказался пресса намекает, что как раз потому, что не захотел связываться с постановкой Нойенфельса. Можно понять. Дирижировал Лотар Загрошек и делал это, на мой вкус, превосходно. Он дал такую кристальность голосоведения, что моцартовская партитура, и сама по себе прозрачная, просто светилась и в ней открывались какие-то не расслышанные прежде счастливые подробности.

Состав певцов был редкостно сбалансирован и почти сплошь состоял из (если не нынешних, то будущих) звезд. Не стану скороговоркой разбрасывать восторженные эпитеты, но о финском сопрано Карите Маттиле умолчать невозможно. Ее Фьордилиджи оказалась чудом от первой до последней ноты. Ее ария во втором акте (та самая, со слепцом и гангстерами, черт бы их побрал!) была неправдоподобно хороша. Так вышло, что все последние дни перед отъездом в Зальцбург у меня на проигрывателе крутился диск Элизабет Шварцкопф, где была и эта ария. Сам себе не веря, ручаюсь: Маттила спела ее лучше.

Господи, да если бы этому составу дали спеть и сыграть "Cosi" по-человечески, без жуков и жаб, какой это был бы спектакль! Сам Моцарт плакал бы от счастья. Тем более что режиссер-то и вправду талантливый: как только предусмотренные авторами персонажи остаются на сцене одни, без "садомазохистского" гарнира, дело идет превосходно.

Вторник. "Тристан и Изольда"

Спектакль (постановщик Клаус Грюбер, художник Эдуардо Арройо) четкий и ясный. Насмотревшись накануне грибов с гангстерами, не удивляюсь, что после прошлогодней премьеры обоих не миновали упреки в недостатке изобретательности. Упреки, полагаю, неосновательные. Придумать что-нибудь вроде того, что Тристан бригадир "быков", удачно снявший "синий наезд" Морольда, а король Марк дон Корлеоне раннего средневековья, особенного труда бы не составило и хорошо, что без таких придумок обошлось. Действительные же новации были. Так, например, Изольда в спектакле не умирает. Она остается стоять на авансцене, подняв голову и скрестив руки на груди, тьма на сцене сгущается, остается лишь один луч света на Изольде. Потом медленно закрывается черный занавес она одна остается перед залом. Конечно, это нарушение авторской воли, но смысл этого отступления от канона столь четок, а сам спектакль так крепко сбит и целен, что оно не резало глаз.

Дирижировал Лорин Маазель очень хорошо. Из того же оркестра, который вчера в Моцарте удивлял прозрачностью, венских филармоников он извлекал звук потрясающе богатый, плавный, мощь его была естественной и неостановимой. Правда, в иных местах оркестр напрочь заглушал певцов, но не знаю, чьей тут больше вины, Маазеля или солистов. Если Изольда (Вальтрауд Майер) была настоящая, то Тристан (Йон Фредрик Уэст) как-то не совсем. Не хватало ему силы истинного вагнеровского тенора.

Вообще в вагнеровских постановках последних лет как-то не убеждают тенора и сопрано. Не потому, что у них голоса хуже чем у прежних звезд, вроде даже и не хуже. Но в великих вагнеровских певцах была, судя по записям, какая-то неотменимость, в их голосах была жестокая, не подлежащая сомнениям фатальность. Когда какой-нибудь Лауриц Мельхиор, принимая от Изольды чашу с ядом, произносил: "Ganz ich heut genese", казалось, что он проклял мироздание и оно сейчас рассыплется; нынешний Тристан произносит это, будто чихнул прилюдно: ну, genese и genese. Когда какая-нибудь Кирстен Флагстад заклинала ветер становилось понятно, что от этой женщины веет смертью; нынешняя Изольда заклинает и ее под оркестром не слышно.

Пятница. "Don Giovanni"

Ничего важнее этого дня и быть не могло. Конечно, бывали в Зальцбурге фестивали и без "Дон Жуана", но никого не хочу обидеть настоящими, заправскими фестивалями я бы их не назвал. Потому что нет Моцарта, кроме Моцарта, и "Дон Жуан" шедевр его. Потому что эта опера самое, на мой, да и не только на мой, взгляд, совершенное произведение всех времен и народов.

У Достоевского есть такое примерно рассуждение: мол, в оправдание всей своей беспросветной истории человечество может представить "Дон Кихота" и тем обелится. Возможно, так оно и есть классикам виднее. У меня нет сомнений, что и предъявление "Don Giovanni" способно обелить кого угодно и в чем угодно; беда лишь в том, что предъявлять его будут скорее нам. В оный день в долине Иосафата любому из нас могут сунуть под нос "Don Giovanni" и сказать: "Вот, паренек, что потрудившись может сотворить человек, а ты что всю жизнь делал?" с трудом представляю себе, что мы будем лепетать в ответ.

Мало того, что творение Моцарта и Да Понте само по себе шедевр, оно кажется еще огромнее из-за плотного облака легенд, склубившегося вокруг него за два века начиная с болезненно гениальной новеллы Гофмана, и потому поставить его идеально решительно невозможно: таких ожиданий не оправдает никто. Гигантское же количество постановок, заполняющих сцены всего мира, объясняется не мазохизмом артистов, а невероятной сценичностью этой оперы. Если есть хоть капля таланта, совсем плохо не получится; ну а если под рукой как в Зальцбурге заведомо качественные певцы, задача поставить "Don Giovanni" совсем плохо становится абсолютно нереальной.

Что ж, она не была решена и в этом случае, но честную попытку добиться этого немыслимого результата следует засчитать.

Спектакль, показанный в Зальцбурге (постановщик Лука Ронкони, художник Маргерита Палли), порочен в самой своей основе уже потому, что он мрачен. Тяжеловесные темные декорации; сцена постоянно то в темноте, то в полутьме; из всех бесчисленных разновидностей смеха, пронизывающих оперу, звучит только преувеличенно (об этом ниже) цинический хохот Дон Жуана и лакейские смешки Лепорелло. Бесспорно, трагическая сторона у оперы есть, но ведь никак не только она недаром же автор счел необходимым придумать для "Дон Жуана" уникальное обозначение жанра: Dramma giocoso, то есть веселая драма. Здесь же почти никакого веселья, да и драма, по замыслу постановщиков, совсем не в том, что мы с вами (да и Моцарт с Да Понте) думали.

В первом акте на сцене дважды подолгу видны идущие часы: сначала вокзальные, со светящимися цифрами (не удивляйтесь: Донна Эльвира прибывает на сцену в настоящем вагоне и целая сцена происходит на вокзале), потом башенные. Что именно в часах завязка главной, по мнению постановщика, интриги пьесы, начинаешь подозревать в начале второго акта, когда Дон Жуан выходит на сцену уже не с черными, а с седыми волосами, а Церлина оказывается глубоко беременной, практически на сносях. Постановщику плевать, что либретто соблюдает классические единства, то есть все действие укладывается в одни сутки; плевать, что седины и брюхо прямо противоречат десяткам тут же произносимых фраз. И это еще цветочки, ягодки появляются в финале: Дон Жуан готовится принять статую Командора, сидя по дряхлости в инвалидном кресле. После смерти Дон Жуана "положительные" персонажи высыпают на сцену также предельно одряхлевшими, а крестьянская чета с полудюжиной детишек. (И когда седая Донна Анна, подчиняясь партитуре, просит своего еле шкандыбающего жениха подождать со свадьбой год, пока утихнет ее печаль, зал нервно хохочет.)

Итак, "Дон Жуан" это пьеса о времени. Думаю, что смог бы разгадать, каким образом это получилось и что означает, если бы эта загадка была мне интересна. Но она мне катастрофически безразлична: мне неинтересна трактовка оперы постановщиком, давшим мне понять, что ему неинтересна опера. Укажу лишь на одно, зато главное тому доказательство: с самого начала, когда Дон Жуан заваливает Командора выкидным ножом, и до самого конца постановщики делают все возможное (то есть хоть как-то опирающееся на партитуру) и невозможное (сочиненное "из ума"), чтобы представить Дон Жуана мелкой, злобной, по-блатному припадочной мразью. Кто возразит, Дон Жуан человек очень нехороший, но в ту секунду, когда вы решаете, что он мелок, вся конструкция оперы разваливается, ибо выстроена на прямо противоположном предположении. Особенно это обидно потому, что Дон Жуана пел Ферруччо Фурланетто зрелый артист с прекрасным голосом, не раз доказавший, что способен сыграть и настоящего Дон Жуана.

У Киплинга некий немец говорит про свою обезьяну: в его Космосе слишком много Эго. Так и у нынешних постановщиков сплошное эго в космосе, Моцарт туда просто не помещается. Рискну предположить, что засилье таких постановок не случайно, что оно прямое следствие моды на политкорректность, прямо декретирующую среди прочего отказ от всякой иерархии в вопросах культуры. Ведь раз мы с Моцартом равны, но при этом я живой, а он нет, то я, не опасаясь его возражений, сделаю всс так, чтобы зритель как можно больше думал обо мне и как можно меньше о нем.

Можно опасаться, что в Зальцбурге эта общая тенденция будет проявляться резче, чем где бы то ни было: там, как и во всей Австрии, очень озабочены уроном своей репутации из-за Партии свободы г-на Хайдера и рвутся доказать, что по части политкорректности они безупречны. Поэтому художественный руководитель Зальцбургского фестиваля Жерар Мортье уже объявил, что сделает фестиваль-2001 настоящим торжеством поликультурности на родине-то Моцарта! А этот, как сказал, так и сделает, ведь за восемь лет своего царения в Зальцбурге он уже "превратил этой былой бастион традиционализма в горнило экспериментаторства" (New York Times), да и постановка "Cosi" доказывает, что Зальцбург под водительством Мортье "достиг вершин современной интерпретации Моцарта" (Die Welt). Страшно подумать, до чего может дойти это безумие; одна надежда: мода переменится.

Но вернемся к "Дон Жуану". В прошлом году эта постановка, в общем, провалилась и необычайно популярный в Зальцбурге Валерий Гергиев был приглашен для попытки реванша. По-моему, реванш не получился.

Гергиев также демонстрировал различие между традиционализмом и новаторством. С первых же тактов он делал с тем же оркестром и тем же композитором нечто прямо обратное тому, что делал в "Cosi" Загрошек: он по мере сил свивал прозрачную партитуру в некий единый вязкий поток, из которого если что и выплывало наружу, то не первые и не вторые, а какие-то третьи голоса. Моцарт оказался этаким экспрессионистом. Поразили во многих номерах и непривычно медленные темпы. Вероятно, у Гергиева были для них свои резоны не мог же столь опытный дирижер затягивать темпы ради "чюйствительности", но понять эти резоны мне не удалось. Был забавный момент в "шампанской арии", когда Фурланетто, не выдержав примороженного темпа, забежал вперед оркестра и выжидательно посмотрел на дирижера: мол, догонишь? поддержишь? Нет, не догнал: пой, как велено.

Баланс с солистами тоже подкачал. Ну, Фурланетто никаким оркестром не придавишь, а с остальными то и дело это происходило. И ладно бы прочие в том числе знаменитая Рене Флеминг (Донна Анна), но зачем Гергиев "давил" собственную солистку Марину Мещерякову (Донна Эльвира), певицу с чудесным голосом и отменной техникой?

Должен признаться, впрочем, что всс это пустяки. Уже через пять минут после окончания спектакля, идучи по вечернему Зальцбургу, я осознал, что успел позабыть все свои претензии. Я видел "Дон Жуана" в Зальцбурге Господи, что еще нужно для счастья?

Воскресенье. "Прекрасная Елена"

Конечно, калибр у Оффенбаха не тот, что у Моцарта, но уж зато этот калибр выстрелил! Если, скажем, постановщики "Елены" могли прыгнуть на метр, то они прыгнули на полтора постановщики же "Дон Жуана" могли взлететь до звезд, а они… Но об этом уже сказано.

Постановка "Прекрасной Елены" (режиссер и художник Херберт Вернике) фантастически, неостановимо веселая. Играют актеры лихо, поют блестяще. Московские привычки побуждали опасаться "опереточного" пения напрасно: никаких горловых тембров, ни петухов вверху, ни ворчания в низах, ни самопроизвольного вибрато пели по-настоящему. Парис (Александру Бадя) и Елена (Нара Губиш) действительно молоды и красивы (во всяком случае, на взгляд из восьмого ряда; а Елена позволяет себе появляться в пляжном костюме без особого ущерба для впечатления) и очень азартны. Даже запетый в лоскуты рассказ Париса ("Раз три богини спорить стали…") звучит, право, как впервые: да, этот нахальный парень у нас на глазах ликует от того, как ему подфартило и как ловко он подвернувшимся счастьем воспользовался.

Оркестр без единого удвоения составлен из пятнадцати солистов Orchestre de Paris, дирижер (Стефан Птижан) сидит за роялем. Звучание у этого оригинального ансамбля получилось непривычно тонкое и какое-то импровизационное; поэтому даже проходные номера а они в "Елене", чего греха таить, есть было интересно слушать.

Так что пряник на закуску у меня оказался безукоризненный, да иначе на таком празднике и быть не могло. Конечно, называть Зальцбургский фестиваль праздником банально, но как же приятно, что есть на свете радостные банальности, оказывающиеся на поверку правдой!

Между прочим, если этот журнал попал к вам в руки вовремя, на последнее представление "Прекрасной Елены" вы еще можете успеть. Поверьте, оно того стоит.