Чудеса в Зальцбурге

Александр Привалов

Заметки с Зальцбургского фестиваля о вечных ценностях, обнажённой натуре и роллс-ройсах

Во французских детских фильмах о галлах всем жителям деревни нужно время от времени пить волшебное зелье, а одному, которого играет Депардье, не нужно: в детстве его уронили в чан, и он пропитался на всю жизнь. Проведя две недели на Зальцбургском фестивале, я чувствую себя этим галлом. Я пропитался музыкой насквозь; на всю жизнь вряд ли, но на какое-то время точно хватит. О некоторой части увиденного и услышанного здесь и пойдет речь.

Не каждый справляется

В этот раз я решил не ограничиваться оперными спектаклями и попробовать стать совсем уж заправским гостем фестиваля. С чего следовало начать, сомнений не было. Следовало посмотреть "ядро и символ" фестиваля; спектакль, в двадцатом году первый фестиваль открывший; спектакль, который с тех самых пор неизменно в разных постановках держится в его программе, спектакль по пьесе Гуго фон Гофмансталя "Jedermann" (черт его знает, как это написать по-русски : с одной стороны, это имя главного героя, с другой же стороны, существенно, что по-немецки оно значит каждый… не стану я его по-русски писать). И не просто держится: эта притча о богатом человеке, оказавшемся не готовым к смерти, все восемьдесят лет собирает аншлаги; в хорошую погоду на Соборной площади, в плохую в Большом фестивальном зале. Что ж, надо так надо пошел и посмотрел пятьсот девятое по счету ее представление.

Вскоре после начала я понял, что точнехонькая рецензия на этот спектакль была написана почти два века назад. Это старая русская эпиграмма: "В Большом театре я сидел, Давали 'Скопина' я слушал и смотрел. Когда же занавес при плесках опустился, Сказал знакомый мне один: 'Что, братец, жаль! вот умер и Скопин!' Ну, право, лучше б не родился!" Именно, именно так: в Gross Festspielhaus е я сидел; давали "Jedermann", я слушал и смотрел… Нет, спектакль замечательный: и режиссер, и художник, и труппа сделали вещь, достойную уважения по какому угодно счету, от иных сцен ладони чешутся аплодировать. Роскошный спектакль. Не спектакль, а роллс-ройс. Только не едет.

И понятно, почему не едет: мотор не тянет. И пьеса, и спектакль по ней рассчитаны на из ряда вон сильного, а лучше бы великого актера. Потому "Jedermann" когда-то и стал стержнем фестиваля, что первые десять лет в нем играл гениальный Александр Моисси (правда, и постановка была Макса Рейнхардта) тому, говорят, довольно было обвести зал своим немыслимым взглядом, чтобы публика впала в транс. А теперь достаточно большого актера, видно, как-то не нашлось. Петер Зимонишек играет, ничего не скажешь, мастеровито: ходит по сцене этакий актер актерыч, фактурный донельзя; пластика отменная; голос мощный и гибкий; темперамента выдает сколько и когда велено. А роллс-ройс не едет. Ни на минуту не можешь забыть, что сидишь в театре и смотришь спектакль; что вещи, о которых тебе этот спектакль рассказывает (что лучше слушаться советов доброй старой матери, чем развратных друзей; что негоже богачу обижать бедного соседа; что смерть страшна, а с чертом шутки плохи), ты уже, кажется, где-то слышал. Высокая и важная гофмансталевская притча неотвратимо, сцена за сценой, оказывается банальной. Посмотрели, вежливо похлопали "право, лучше б не родился".

Поют несмотря ни на что

А потом я посмотрел моцартовское "Похищение из сераля". Это постановка прошлого года; тогда она была встречена прохладно и сочтена "скандальной". Зная об этом, я не слишком сильно удивился, когда при первых же тактах увертюры на сцене появились молодой человек и барышня без единой нитки на теле. Покачав некоторое время соответствующими половыми признаками, молодые люди вдруг осознали свою наготу и кинулись на наших же глазах одеваться: он во фрачную пару, она в подвенечное платье. А увертюра шла своим чередом…

Скоро я понял, что не в этих голышах дело. Титул скандальности в Зальцбурге так легко не дают: здешние критики народ тертый, просто голых людей хоть на Моцарте, хоть где съели бы не поморщившись. Но даже эти ветераны авангарда сочли скандальным тот поразительный факт, что авторы спектакля не ограничились "новым прочтением" знаменитой оперы, но дотла ее переписали.

Напомню в двух словах ее исходное содержание. Юная Констанца вместе со служанкой Блондхен томится в серале паши Селима. Паша ее мрачно домогается, но она хранит верность своему далекому жениху Бельмонте. Тот прибывает сюда же, в Туретчину, и начинает вызволять невесту с помощью своего слуги Педрильо, очень кстати влюбленного в Блондхен. Молодым людям совсем уж было удается, перехитрив охранника Осмина, устроить барышням побег, но в последнюю минуту всех их все-таки ловят. Они ожидают мучительной смерти, однако благородный паша Селим, увидев такую их горячую любовь, жалует их всех свободою. На этот раз все было не так. "Похищение" зингшпиль, то есть состоит из музыкальных номеров и прозаического диалога. Диалога этого очень много (обычно его жесточайшим образом сокращают), и он, честно говоря, малоинтересен. Но авторы нашей постановки заменили его не поэтому, а потому, что не согласны с ним в принципе. В программке (а программки здешние в палец толщиной) напечатана их бесконечная беседа между собой, где они доказывают друг другу, как умно они все придумали. И правда, придумали густо. Никакого паши Селима нет мужчине и женщине мешают соединиться не внешние преграды, а сугубо внутренние нестроения. После изгнания из рая (вот голые-то откуда!) мужчина и женщина должны сами постигать божественный порядок, в чем им неустанно мешают злые силы. Соответственно, и Осмин уже не туповатый и вздорный охранник сераля, а всемогущее воплощение этих вот злых сил и центральный персонаж спектакля. Он почти не уходит со сцены, щеголяет то в облачении аббата, то в дезабилье, то просто во фраке и закалывает снующих по сцене фигурантов кинжалом, отрубает им руки и головы, порет кнутом… Ужас!

К звучащей при этом музыке придуманная и поставленная авторами притча не имеет ни малейшего отношения. Сомнительно даже, что речь у Моцарта и у наших сумрачных германских гениев идет об одном и том же предмете. Да, и опера, и их психоделическое действо о любви, но уж очень по-разному любовь понимается. Авторы спектакля понимают ее высоконаучно, то есть обобщенно. Добрая половина музыкальных номеров, где кто-то поет о любви или о ревности, оформлена сложносочиненными пантомимами всех персонажей и господ, и слуг: они лижутся, ссорятся и мирятся в случайных перестановках, не соблюдая даже разнополости. Представляете себе? Бельмонте поет о любви к Констанце, а тем временем Констанца обжимается с Педрильо, самого же Бельмонте деловито соблазняет хорошо еще если Блондхен иногда и Осмин. Ясное дело: возиться с подробностями такой замшелой скукоты, как просто любовь одного и того же юноши к одной и той же девушке, авторам спектакля неинтересно. Простаку Моцарту было интересно, а им ни капельки.

Поют при этом всем, надо заметить, превосходно. Вот, говорят, теноров нынче нехватка а смотрите, какого удачного Бельмонте (Кристоф Штрель) откопали! Я уж не говорю про Осмина (Петер Розе): как он, не переставая активно убивать, избивать и угнетать окружающих, умудряется так великолепно петь, постичь невозможно. Вообще зальцбургский фестиваль наработал какое-то совершенно исключительное ноу-хау : кастинг их оперных постановок почти всегда (об одном исключении речь пойдет ниже) практически безупречен. Середняки в Зальцбурге не поют. Любое, даже совершенно неизвестное имя в программке заведомо принадлежит человеку, который в худшем случае споет просто очень хорошо.

И вот сижу я, слушаю чудесное пение и думаю: да не стану я писать про безумную эту чушь, которую нагородили авторы спектакля! Была охота лишний раз ломиться в открытые двери, напрашиваясь на звание обскуранта! Напишу, думаю, про кастинг, про изумительного Розе, а про этих молодцов так, мимоходом, а то и вовсе промолчу.

Тень, знай свое место!

Я бы и промолчал, но набежало дополнительное впечатление. Зальцбург обклеен афишами местного "Strassen Theater 04" ("Уличного театра 04"), каждый день играющего в какой-нибудь точке города скрибовский "Стакан воды". На следующий после "Похищения" день они играли в саду Мирабель, в двух шагах от моей гостиницы. Я пошел и очень рад, что пошел: это был хороший спектакль и поучительное зрелище.

Играли на высокой телеге, из которой даже не выпрягли пару украшенных цветами местной марки пива (спонсор!) битюгов. Болингброк был хорош, герцогиня ему под стать. Этого, в сущности, для успеха бы и довольно, но и юная пара была очень ничего: они оба тоже умели играть и не портили великолепного темпа, заданного сорокалетними матерыми профи. Актерам, конечно, приходилось несколько форсировать голос под открытым-то небом! но более никаких признаков дешевого балагана. Публики собралось человек полтораста; в основном это были случайные посетители парка, остановившиеся поглазеть, но до конца представления почти никто не ушел. Зрители охотно смеялись шуткам, которых у Скриба хватает, но актеры не поддались соблазну перейти на репризное выкрикивание хохм, все два часа отработав в едином ритме и в рамках отменного вкуса. Публика осталась весьма довольна. Хлопали и кричали, может, чуть короче, чем в фестивальных залах, но, видит Бог, как-то радостнее и сердечнее.

И тут я рассердился. Теперь, думаю, пусть кто-нибудь встанет и расскажет нам, недоумкам, исходя из каких таких высоких соображений мы должны верить, что публично трясти мудями под увертюру к "Похищению" или придумывать и ставить таковую тряску или философски, психоаналитически и эстетически ее толковать и обосновывать более достойно уважения, более полезно для "развития культурных процессов" наконец, более трудно, чем честная работа людей из "Уличного театра 04". Не наоборот ли? У меня десяток знакомых, способных забавы ради тоннами нести лабуду, подобную той, что создатели "Похищения" опубликовали в программке, но я не знаю лично никого, кто смог бы, стоя на телеге, два часа удерживать внимание полутора сотен случайно собравшихся людей. Расскажите же нам кто-нибудь, почему запутавшиеся в собственных грошовых комплексах авторы скандального "Похищения" сливки сливок modern art, а зальцбургские уличные актеры не принимаемая в расчет мелочь. Если мы не будем этому "кто-нибудь" подыгрывать, если на его "вы же понимаете" будем стойко отвечать "нет, уж вы объясните", то, уверяю вас, не расскажет. Нечего ему сказать вне родной тусовки. Максимум, на что он взойдет в разговоре с нами, профанами, это на скулеж о великой важности права на эксперимент. Если мы будем настаивать, чтобы нам объяснили, какой успех экспериментов на кошках дает право экспериментировать на Моцарте и какова цель экспериментов именно на Моцарте, если его, кажется, и так слушать не перестают, наш "кто-нибудь" скиснет окончательно.

Уже при Моцарте возникло, а в последнем столетии расплодилось сверх всякой меры могучее сообщество исполнителей. Точнее, не исполнителей что в исполнительстве дурного, кроме хорошего? интерпретаторов. Людей, убежденных, что исполняемый ими опус есть лишь повод для представления миру их собственных головокружительных идей, выражения их собственной неповторимой личности. Выжить и расцвести такое сообщество могло лишь в симбиозе с еще одним видом живности, столь же часто наклонной к паразитизму, с сообществом профессиональных толкователей и критиков. Интерпретаторы и критики, эти кукушки и петухи, удостоверяющие публику в гениальности друг друга, даже чисто теоретически не могут вести никуда, кроме как от одного набора затертых штампов к другому. Не могут хотя бы потому, что их усредненный (всякая тусовка усредняет) творческий потенциал всегда на порядок ниже, чем у одиноких создателей трактуемых ими произведений.

Смешно заступаться за вошедшую в пословицу рутину оперных постановок: толстые певцы и певицы в псевдоисторических костюмах из псевдобархата, неестественными движениями вытянутых рук сопровождающие свои рулады на фоне картонного замка, действительно нестерпимы. Что ж, эту рутину сменили другой. Минималистское оформление (желательно с применением всевозможных видеоэкранов), современные одеяния (предпочтительны унисекс и почаще неглиже), толпы не предусмотренных партитурой персонажей и, главное, как можно больше психо-садо-мазо — ; многим ли это лучше? По мне, так и хуже: этого гораздо труднее не замечать, а не замечать совершенно необходимо, если хочешь все-таки послушать оперу.

Если ты лучше Моцарта знаешь, что он должен был сказать, ну так скажи это сам; не калечь моцартовский мир, а сотвори свой. А, не можешь? Или боишься, что без имени Моцарта на афише ты публики и на два ряда не соберешь? Вот и истинная цена тебе вместе со всеми твоими идеями.

Нет задачи "по-новому интерпретировать" какое-то сочинение Моцарта или, допустим, Шенберга просто нет такой задачи, никогда не было и никогда не будет. Но всегда была и всегда будет задача правильно понять это сочинение и, поняв, правильно его исполнить. Точнее, постараться понять и постараться исполнить. И видит Бог, трудность этой настоящей задачи удовлетворит самые надзвездные амбиции. И праздник случается только тогда, когда талантливые люди решают именно эту задачу.

Tis Love that has warmed us

Вот такой праздник и ждал меня на представлении "Короля Артура". Честно говоря, идучи на этот спектакль, я все вспоминал давнюю шутку: истинный меломан интересуется только тем, что либо до Палестрины, либо после Пендерецкого. "Король Артур", конечно, не "до Палестрины", но все же, как ни крути, древность изрядная 1691 год. Как бы, думаю, не затосковать мне где-нибудь на третьем часу…

Но нам показали отменный спектакль. Хотя по всем формальным признакам он принадлежит к только что обруганному мной "современному мейнстриму" (и пропасть "лишних" фигурантов, и современные костюмы с должным количеством неглиже, и компьютерная анимация во весь задник, и даже оркестровая яма посреди сцены дирижер торчит из нее по пояс и время от времени принимает некоторое участие в событиях), но никакой антирутины, а, напротив того, сплошное веселье.

"Драматическая опера" Генри Перселла и поэта-лауреата Джона Драйдена повествует о двойном соперничестве короля бриттов Артура и вождя саксонцев Освальда: они сражаются и за власть над Англией, и за любовь слепой красавицы Эммелины. Артуру помогают великий волшебник Мерлин и прирученный им дух воздуха Филидель на стороне саксонцев маг Осмонд и злобный дух земли Гримбальд. К финалу пятого акта Артур побеждает и в войне, и в любви (а красавица, понятно, прозревает), но и у саксонцев все не так плохо по предложению мудрого Мерлина бритты сливаются с ними в новую историческую общность, английский народ.

Спектакль, как говорили в старину, синтетический (в нем есть все, вплоть до цирка) и во многих смыслах двойной. Во-первых, драматический и оперный: певцов всего пятеро, и, когда кому-то из героев драмы приходит время петь, один из певцов одевается его двойником и поет. Во-вторых, подчеркнуто, пародийно современный и ультраконсервативный: прославленный дирижер Николаус Арнонкур чуть ли не вторую фамилию имеет в прессе аутентист. Из такого смешения должна была бы выйти дикая безвкусица (многие рецензенты, особенно английские, считают, что и вышла), а вышло захватывающее зрелище. Похоже, оно захватывало даже участников иначе зачем бы, например, знаменитое сопрано Барбара Бонни согласилась одну арию петь, идучи по барьеру амфитеатра, а другую летая в немыслимо дурацком костюме над сценой на тросике? По барьеру она шла в двух метрах от меня, и я готов присягнуть: ей было весело.

Да, и драйденовский текст, на современный вкус, длинен и аляповат; и барочная музыка Перселла прекрасна отнюдь не сплошь и то, что спектакль, кажется, ни на минуту не провис, не потерял нерва прямая заслуга Арнонкура и постановщика Юргена Флимма. Как они это сделали? Я-то думаю, просто: они талантливы, и они любят эту пьесу. Может быть, не случайно кульминацией их спектакля оказался большой хор, начинающийся словами Tis Love that has warmed us (это любовь согрела нас). А может, и случайно.

Как Фишер-Дискау устал притворяться чтецом

А потом я был на концерте Дитриха Фишера-Дискау. Если вы, неважно по какой причине, не убеждены в том, что Дитрих Фишер-Дискау — ; один из величайших артистов двадцатого века, не читайте эту главку она покажется вам слишком восторженной.

Должен признаться, что от этого концерта как концерта я не ждал решительно ничего. Фишеру сейчас семьдесят девять, как певец он простился с публикой еще в девяносто втором году. Правда, его прощальный Фальстаф (я видел фрагменты записи) был столь хорош, что уходить ему, казалось, решительно незачем; но он решил уйти и ушел. С тех пор он дирижирует, ведет мастер-классы и время от времени выступает как чтец. В этом качестве он и приехал в Зальцбург. Особого удовольствия от слушания немецких текстов я ожидать не мог, но не мог и упустить возможность увидеть во плоти одного из "моих полубогов" (Чехов).

В первом отделении исполнялась мелодрама для чтеца и фортепьяно Виктора Ульмана "Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке" на текст знаменитой прозаической поэмы Райнера Марии Рильке. Ульман написал эту вещь в 1944 году в "либеральном" концлагере Терезин за несколько дней до отправки в Освенцим, где его и убили. Мелодрама эта оказалась вещью поразительной; виртуозная партия рояля не иллюстрирует текст, но идет рядом с ним. Поэма Рильке рассказывает о том, как в 1663 году поехал на войну с турками, по дороге влюбился и почти сразу погиб дальний предок поэта. Рояль рассказывает о том же самом: о юности на войне, о любви на войне, о горе матери, у которой сын уехал погибать, на этой войне, на идущей вокруг концлагеря Второй мировой. В этой музыке слышно все, от джаза и солдатских песенок до густого модерна, но она совсем не эклектична она просто очень хороша.

У меня доставало внимания вслушиваться в музыку ровно потому, что Фишер-Дискау и вправду только читал. Читал прекрасно умно, тонко и, разумеется, отменно звучно и музыкально, но все же только читал. Я и подозревать не мог, что будет дальше.

А дальше было вот что. Во втором отделении тоже исполняли вещь, написанную в 1944 году (в котором, между прочим, Фишера-Дискау забрили в вермахт): "Оду к Наполеону" Арнольда Шенберга для чтеца, струнного квартета и фортепьяно. Тут обстоятельства автора были много веселее: он только что получил американское гражданство и с радостью воспользовался текстом Байрона, где пятнадцать строф поносят Наполеона (читай: Гитлера) так зло и язвительно, как нечасто кого-либо поносили в мировой поэзии, а финальная строфа с таким же пылом восхваляет Джорджа Вашингтона. Это тоже, по-видимому, сильная вещь, но с уверенностью судить не берусь, поскольку очень скоро моим вниманием почти безраздельно завладел Фишер.

Для начала строфе, помнится, на пятой маэстро перестал притворяться, что его так уж заботят тонкости английского произношения: ну да, он не англичанин, а немец до того ли? Он зримо распрямлялся (хотя и прежде держался прямо), рос (хотя и так очень высок), его руки не удерживались на пюпитре он больше не помещался в рамках чтеца. Как-то вдруг оказалось, что он уже не читает он ведет речитатив, настоящий оперный речитатив, несравненным мастером которого был в расцвете карьеры. Его голос с каждой строкой, с каждым словом наливался полнотой, звончел, креп и последние строфы Фишер-Дискау уже явно не читал Байрона, а пел Шенберга, пел во всю мощь своего неповторимого, ни на йоту не поблекшего голоса. Мне не раз приходилось читать, что, мол, зал взорвался криками и аплодисментами, но только тут я понял, что прежде не видел этого въяве. Вот когда Фишер допел, Большой зал Моцартеума действительно взорвался и совершенно правильно сделал. Фишер-Дискау выходил на поклоны с несколько смущенной улыбкой: хотел ведь удержаться извините, не смог.

Kindergarten им. тов. В. А. Моцарта

А тут настала премьера "Cosi fan tutte" с тем самым исключением из правила безупречности кастинга, которое я давеча поминал.

Этот поздний моцартовский шедевр одна из самых исполняемых опер фестиваля: нынешняя постановка одиннадцатая, причем иные шли по много лет. Какие гиганты, начиная с Рихарда Штрауса, дирижировали "Cosi" в Зальцбурге! Какие певцы "то вместе, то поврозь" в ней пели! На сей же раз организаторы решили устроить площадку молодняка. Только интриганов, дона Альфонсо и Деспину, поручили петь давним звездам, сэру Томасу Аллену и старушке Хелен Донат (ей-то, пожалуй, зря: Деспину прочие персонажи все время именуют fanciulla девчушка; в применении к сильно располневшей Донат это звучит как-то слишком панибратски), остальные же сплошная детвора.

С певцами получилось неплохо, даже при том, что в их отборе чересчур заметна политкорректность. Судите сами: юных сестер пели юные грузинка и латышка, а их юных кавалеров юные албанец и, чтобы уж совсем не зарываться, итальянец. Никто из них пока не звезда, но голоса у них хороши, техника почти у всех отменная, особенно у чудесной грузинки Тамары Ивери; а если время от времени они чего-то и недотягивали, это явно искупалось свежестью как, если помните, на первом своем балу худенькая дебютантка Наташа Ростова и так далее. Словом, слушать бы да радоваться, кабы не пришла кому-то в голову безумная мысль взять из младшей группы еще и дирижера.

Он даже не так и молод: Филиппу Йордану тридцать Моцарту, писавшему "Cosi", было тридцать четыре. Может, проблема вообще не в возрасте и Йордан просто бездарен, только отмахал он плохо до изумления. Не в том даже дело, что он умудрился (с Венским филармоническим оркестром и с дисциплинированнейшими певцами!) несколько раз завести ансамбли в непристойный разнобой, спишем эти огрехи на неопытность. Не привык молодой дирижер работать с большой сценой: певцы расходятся по разным ее концам, он перестает видеть их всех одновременно вот и сбивается. Но его темпы! Вообразите: под его мудрым управлением опера шла на полчаса дольше, чем в любой известной записи. В оркестровых номерах он еще держался каких-то приличий, да и там не всегда. Скажем, в большой арии Фьордилиджи, и без того неимоверно трудной для певицы, он взял такой тягучий темп, что дыхания не хватило бы никакому протодьякону. Бедная грузинка корчила свое коренастое тельце, выдавливая из легких буквально последние, аварийные клочки воздуха, а этот хулиган радостно гарцевал за пультом и все притормаживал, притормаживал… Но в номерах, повторяю, темпы нередко бывали приличными надеюсь, на дирижера облагораживающе влияли более зрелые оркестранты; речитативы же стали катастрофой. Досамовыражался молодой управленец: от слова до слова тянулись пустыни по-моему, даже владетельных особ принято хоронить чуть оживленнее и чудесные моцартовские secco просто перестали быть музыкой.

Совсем бы беда, если постановка оказалась бы "современной" и режиссер забил бы бездны выморочного времени лишними психоаналитическими штучками. К счастью, постановка была на удивление строга, проста и разумна никаких садо-мазо. И в какой-то момент (подлец-человек ко всему привыкает!) стало казаться, что в этой дикой медлительности есть свои плюсы. Бог с ними, с речитативами, что мы, раньше их не слышали? Зато как под увеличительным стеклом были четыре молодых, непритворно молодых человека, сдуру попавшие в вихрь событий, неизмеримо превосходящих их силенки, и зрелище это оказалось чрезвычайно трогательным. Так что темпы там или не темпы, но к финалу слезы-то на глазах выступили как оно и следует после моцартовского спектакля в Зальцбурге.

И не надо цепляться к мелочам может, они и к лучшему. Посмотри я по-настоящему великое зальцбургское "Cosi" чтобы за пультом стоял Бем, чтобы пели Шварцкопф и Людвиг, Гедда и Прей, Грист и Фишер-Дискау — ; посмотри я, говорю, такой спектакль и очень свободно мог бы от восторга помереть.

А это, пожалуй, было бы чересчур.

Поручик Дуб фон Лерхенау

И знаете что? Пожалуй, не буду я подробно рассказывать о самой пышной премьере фестиваля, о "Кавалере розы" это был типичный зальцбургский спектакль, обо всех самых заметных чертах коего речь уже шла. Да, прекрасный кастинг; Октавиан мне показался слабее прочих, ну так роль дьявольски сложна и не во всяком поколении найдется своя Криста Людвиг. Да, великолепное звучание оркестра и вообще предельно добротная музыкальная сторона (дирижировал Семен Бычков). Да, умная и изобретательная постановка, существенно подпорченная стандартным "изобретением" действие оперы перенесено в эпоху ее написания, то есть из середины XVIII века в 1910 год. Можно многое сказать о том, почему это глупо, но достаточно вообразить, как смотрятся барон Окс фон Лерхенау и граф Октавиан Рофрано, одетые а-ля, соответственно, полковник Шредер и поручик Дуб, и дальнейшие пояснения не понадобятся. Опера Рихарда Штрауса и Гуго фон Гофмансталя, кроме всего прочего (или даже прежде всего прочего), есть зрелище роскошное; зачем было самим себе так страшно затруднять достижение этого обязательного результата, переодевая вельмож рококо в куцые мундирчики? Тем не менее общее впечатление от спектакля превосходное.

Зальцбургский фестиваль вообще производит на своего гостя чрезвычайно сильное впечатление. Говорят, с годами он сильно меняется наверно, это правда. Караяновской эпохи я не застал, но я видел фестиваль 2000 года, когда худруком был авангардист Жерар Мортье, от нынешнего, скомпонованного уже новым руководителем Петером Ружичкой, он отличался очень заметно. Но осталось главное: это какая-то гигантская машина, по пять недель каждый год вырабатывающая искусство очень высокой пробы. Я не слишком хорошо знаком с работой крупнейших оперных театров, но если судить по большим гастролям в Москве, то в репертуаре любого из них один, много два спектакля "зальцбургского" уровня, остальные мастью помладше. Тем не менее тысячекратно повторенная критиками мысль: фестиваль не сводится к сколь угодно блистательному подбору имен; для фестиваля нужна идея кажется мне бесспорной. Сейчас такой идеи нет, и эта гигантская машина чем-то очень напоминает роллс-ройс "Jedermann": тоже все вроде бы прекрасно и тоже не едет. А раз не едет, то и производить высококачественный продукт скоро перестанет. Сам тот факт, что фестиваль испытывает серьезные финансовые трудности при этаком-то брэнде! показывает, что центральная идея нужна позарез.

У основателей фестиваля сверхидея была. После только что закончившейся мировой войны, страшно потрясшей, а возможно, и убившей Европу, попытка продемонстрировать, что общеевропейское искусство живо и едино, было прекрасно найденной и сразу нашедшей горячий отклик миссией. В сущности, та же идея окрашивала и самый расцвет фестиваля, начавшийся через несколько лет после Второй войны. Эпоха Мортье, а она имела, как к ней ни относиться, весьма необщее выраженье лица, была окрашена стремлением привить к ветшающему стволу классики колючие побеги авангарда.

Бог весть, что может стать центральной идеей теперь. На 2006 год у фестиваля был шанс обзавестись "локальной сверхидеей" двухсотпятидесятилетие Моцарта. Судя по тому, что я пока слышал (намечено поставить все двадцать две оперы юбиляра; разумно ли это? все-таки половина из них написана ребенком), эта идея к новому витку развития не приведет. Что ж, надо искать другую; если Зальцбургский фестиваль сойдет на нет, будет нестерпимо обидно.