Някрошюс не крошит текст

Юлия Черникова

Для недавно завершившегося питерского театрального фестиваля "Балтийский дом" Эймунтас Някрошюс - примерно то же самое, что Шишкин для Третьяковки. Базовая величина, верстовой столб, непреходящая ценность и головная боль для журналистов, вынужденных начинать текст с запрещенного приема - словами "как известно"

Язык тела может быть важнее слов... ("Отелло") Фото: Владимир Луповской

Как известно, Някрошюс - гений. И известно это давно: высказывание не раз бывавшего в СССР драматурга Артура Миллера после премьеры начинающего режиссера уже успело стать легендой: "Этот Някрошюс, наверное, гений". С тех пор цитата американского классика сократилась вдвое, а кавычки и ложная скромность решительно отброшены. На открытии фестиваля Някрошюса именовали "мастером современной режиссуры". В каталоге, выпущенном к этому событию, а заодно и к юбилею режиссера (в ноябре ему исполняется 55), его называют автором "великих спектаклей". По творчеству Някрошюса пишут диссертации и устраивают научные конференции, на которых делают доклады о "визионерских фантазиях великого литовца", "собрании знаков крупной театральности" и поэтическом прочтении им литературных текстов ("Някрошюс не крошит текст", - не моргнув глазом произнес один из докладчиков). Но удивительнее другое. Его изощренные по образности и смысловым подтекстам постановки оказываются интересны не только узким специалистам, как это часто бывает с гениями, но и как минимум тысячам простых зрителей, заполнявших целую неделю громадный театр "Балтдом".

Все семь спектаклей театра Meno Fortas, показанные на фестивале, начиная с "Гамлета" и заканчивая "Фаустом", в Россию уже приезжали. Некоторые, как шекспировская трилогия, например, даже не по одному разу. Живые спектакли разбавлялись видеопоказами ранних постановок - тех самых, ради которых в 1980−х годах зрители и критики отправлялись в Вильнюс: это "Квадрат", "Пиросмани, Пиросмани...", "И дольше века длится день", "Нос" и другие.

Фото: Владимир Луповской

Актеры Някрошюса на сцене всегда чем-то заняты. Они стучат, подметают, вышивают, перекладывают хворостины, голосят, поправляют одежду или волосы, дуют (или отказываются дуть) друг другу на пальцы, брызгают из тазов водой и пускают зеркалами солнечные зайчики в зрительный зал. Они мелко суетятся и крупно страдают. Повсе­дневная хозяйственная работа в секунду перерождается в очередной сумасшедший по силе символ.

Вот, например, стук. Для Някрошюса это один из любимых теат­ральных знаков, который надежно связывает физическое и символическое измерения. Ведь постучать может любой человек, когда сомневается, можно ли войти, или просто от нечего делать, по рас­сеянности. У Някрошюса стучат всегда по делу. Это может быть звук сказочного поцелуя (Отелло перед убийством так будит Дездемону), мук совести (как в "Фаусте"), ударов сердца (как в жизнерадостных "Временах года. Радости весны"), заколачивания гвоздей в гроб или распятие. Стук - средство проверки этого мира на прочность.

Мир, честно говоря, проверки совершенно не выдерживает - он гулок и некомфортен. Персонажи Някрошюса то и дело жалуются на холод. Они бродят по миру вечной мерзлоты, холода, заморозков, инея и льда (в "Гамлете" лед появляется воочию: призрак-отец причащает им сына, а Клавдий разбивает ледяную люстру, надеясь избавиться от видений и воспоминаний, связанных с потусторонним миром). Глядя друг другу в глаза, они видят кусочки льда и теряются в догадках: звезды это мерцают ("Пиросмани, Пиросмани...") или отблески смертельной усталости ("Макбет"). Все они немного похожи на выросшего Кая: еще помнят о сестре, но уже почти не умеют ее любить. Молясь, жалуясь и причитая, персонажи всегда добавляют "если": "Господи, если ты есть на этой земле, за что?" ("И дольше века длится день"). Если бог и есть, он ничем не выдает своего присутствия и слова молитв звучат в спектаклях особенно отчетливо и проникновенно - как в абсолютно пустом помещении или на похоронах.

Впрочем, слова и реплики на ход действия практически не влияют. Роль книги и слова Някрошюс для себя точно определяет и не раз обыгрывает. На Гамлете тает бумажное платье, в "Песне песней" персонажи собирают в ладони льющиеся со страниц слова и умываются ими, во "Временах года. Благо осени" пинают ногами газеты, притворившиеся листьями, в "Фаусте" скачут на книгах, как на раскаленных углях.

Гораздо более, чем слова, важно молчание. Поэтому в спектаклях Някрошюса так много пауз. Их можно смотреть без перевода: вспоминаются в первую очередь не хрестоматийные монологи и диалоги, а отдельные мизансцены. Настоящими действующими лицами оказываются не бог или человек, а природные стихии - море, огонь, ветер, земля, и кроме выразительных эпизодов запоминаются предметы - топоры в "Макбете", блюдца в "Фаусте", горшки с цветами в "Отелло" и бокалы на гигантских ножках в "Гамлете". Самостоятельность жизни простых вещиц у Няк­рошюса настолько очевидна, что прямо в фойе театра была устроена их выставка. Забавные, зачастую совершенно обычные, они оказываются лучшими проводниками в его символику.