Дело было в подвале...

Никита Елисеев

Мир, изображенный в трагедии "Как ты belle...", виден уже не через тусклое стекло, но еще не лицом к лицу. Между лицом и лицом, между миром и человеком, человеком и богом еще имеется преграда - прозрачная, потому не всегда заметная, но все еще опасная: поди-ка разбей стекло - обрежешься

Стеклянные стены в начале представления "Как ты belle..." - заявка: ваше нездоровое любопытство будет удовлетворено. Вы увидите то, что скрыто за стенами Фото: Александр Крупнов

Настоящий театр может быть расположен на крыше, на площади, в комнате, на улице, в подвале - на то он и театр. Воображение живо дорисует остальное: замок, рощу, психбольницу, комнатку в общежитии, особняк богача. Театральное искусство балансирует между абсолютным аскетизмом обстановки (стол, стул и полка) и невероятной, сказочной, сценической машинерией - чтобы дым, фейерверк, языки пламени и лучи прожекторов. Давным-давно в Венском бургтеатре таким вот образом поставили "Дон-Жуана" : использовали столько пиротехники для финального отбытия Дон-Жуана в ад, что спалили и сцену, и зрительный зал с гардеробом.

Огонь и пепел

Современный театр больше склонен к спецэффектам, чем к аскетизму. Без кучерявого дыма, ползущего по полу сцены, редко обходится какая-нибудь современная постановка. Вот почему стоит отметить тех, кто обошелся без огня и дыма в фантасмагорической пьесе. В галерее "Борей-арт", расположенной в подвале на Литейном, неподалеку от Мариинской больницы, драматург и режиссер Петр Шерешевский поставил свою собственную трагедию - "Как ты belle...".

В подвале, сами понимаете, особо не разгуляешься с пиротехникой, приходится полагаться на собственное воображение и воображение зрителей. Сыграно было покуда всего два представления, будут ли еще - неизвестно. Может, и не будут. Но это - нормально, это вписано, встроено в саму природу пьесы Шерешевского. Один из героев трагедии, чрезвычайно симпатичный автору, да и зрителям, художник Гурам, которого великолепно играет Леонид Аминов, видит, как горят его картины, и нимало не волнуется по этому поводу.

То есть волнуется, разумеется, но радостно-соглашательски, а не скорбно-протестно. Он целым монологом разражается по поводу своих пылающих холстов. "Да они, - говорит он, - никогда не были так прекрасны, как сейчас - в огне. Наверное, это правильно: раз ты - художник - подражаешь творцу и выпускаешь в мир свои творения, ты должен быть готов к тому, что они живые, а где жизнь - там и смерть. Это - неизбежно..." Если автор позволяет своему герою рассуждать подобным образом, то он должен понимать, что у его трагедии будут два представления... Его холст вспыхнет, а после вспышки останется пепел - и этого достаточно.

Сценография

В подвальной ситуации важнее важного сценография. И она - блистательна. Именно таким и должно быть оформление сцены: минимум предметов, вызывающих максимум воображения. На попа поставлены шесть длинных железных лавок со стеклянными сиденьями. Они отграничивают пространство, на котором должно происходить действие. Когда они стоят вертикально, это - стены, ставшие прозрачными, сквозь которые зрители могут увидеть, что за ними происходит.

Когда они поставлены горизонтально, это лавки, или кровати, или сиденья. Само сочетание стекла, охваченного, скованного железом, задает первую и главную эмоцию представления: хрупкость, замкнутая в нечто жесткое, твердое, непробиваемое. Да и вообще, стеклянные стены делают пространство сцены кристаллическим, праздничным, увеличивают его. Мир, увиденный через стекло, немного не тот, чем просто увиденный мир.

В природе человека есть что-то неистребимо соглядатайское, вуайеристское, на этом скверном (наверное) человеческом свойстве основаны и театр, и кинематограф. Хичкок, когда его ругали за фильм "Окно во двор", невозмутимо возражал: "Держу пари, что каждый второй из мужчин, заметив в окне переодевающуюся женщину, не отведет глаза, а с интересом продолжит наблюдение". Стало быть, стеклянные стены в начале представления - заявка: ваше нездоровое любопытство будет удовлетворено. Вы увидите то, что скрыто за стенами.

За стеклом

То есть за стеклом... Здесь есть еще одна сторона - смысловая, содержательная. В подвале тесно, и все - скандалы, любови, объятия, объяснения, пьяные гулянки, страсти и стихи - происходит в двух шагах от тебя, зрителя. Но если ты видишь нечто в двух шагах от тебя сквозь стекло, то поневоле вспомнишь формулировку апостола Павла: "Мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу..."

Стало быть, мир, изображенный в трагедии "Как ты belle...", виден уже не через тусклое стекло, но еще не лицом к лицу. Между лицом и лицом, между миром и человеком, человеком и богом еще имеется преграда - прозрачная, потому не всегда заметная, но все еще опасная: поди-ка разбей стекло - обрежешься... Прозрачность мира с удовольствием обыгрывается Шерешевским. Один из придуманных им костюмов - просто гигантский целлофановый кокон, сквозь который видно именно "как бы сквозь тусклое стекло".

И последнее превращение образа - стеклянные стены. Пушкин в "Евгении Онегине" писал о дали свободного романа, различаемой сквозь магический кристалл. В подвале на Литейном перед нами предстает огромный "магический кристалл", в котором автор видит мелодраматическую историю и предлагает ее зрителям - с того момента, как однофамилец поэта Волошина (Андрей Терентьев) увидел во сне своего умершего деда (Леонид Михайловский) и до самого финала, когда из-за этого однофамильца одна женщина сделает аборт, один мужчина разобьется насмерть, а другому всадят в живот нож. В общем, есть на что посмотреть в подвале на Литейном.

Зрители

Интересно было смотреть на зрителей. Они расположились полукругом очень близко к сцене, поэтому по ходу действия сквозь стекло можно было видеть их лица, что создавало дополнительный - предусмотренный или не предусмотренный - эстетический эффект. Латышские кинематографисты Юрис Подниекс и Герц Франк в конце 1970−х целый фильм сделали, основанный на этом эффекте, - "На десять минут старше". Просто сняли малыша, который смотрит кукольное представление, плачет, смеется, пугается, радуется.

Взрослые люди, понятное дело, сдержаннее в проявлении эмоций, но тем неожиданнее эти проявления. Когда страсти в непосредственной близости от меня становились слишком бурными, я смотрел поверх страстей в другую сторону подвала, где сидели две такие красавицы, так следившие за происходящим, что я глаз не мог отвести от их прекрасных лиц. Разумеется, не все были такими благодарными зрителями, как эти женщины. Рядом со мной расположились пьяноватый мужчина и его веселая спутница. Они не слишком громко, но довольно разухабисто комментировали пьесу и постановку... Автору и постановщику пришлось их вывести. Между тем веселая, нервная и плохо воспитанная дама кое-что комментировала совершенно верно. (Может, поэтому и была выведена? Не всегда приятно, когда тебя понимают, да и вообще, от критиков и комментаторов, как и от всех людей, требуется не искренность, но воспитанность.)

Веселая дама совершенно точно угадала гамлетические черты в главном герое, вернее - в антигерое; абсолютно правильно почувствовала традицию, в которой сработаны пьеса и постановка: елизаветинская драма, фантастическое нагромождение событий, бесстыдство, житейская проза, которая чередуется с белым пятистопным ямбом. Это в особенности рассмешило комментаторшу. Со времен ильфо-петровского Васисуалия Лоханкина как услышишь от кого-нибудь нерифмованный ямб, так сразу вспоминаешь: "Он, он мне говорит, что это глупо? Он, он, жену укравший у меня? Уйди, Птибурдуков, не то по вые, по шее то есть вам я надаю!"

О чем спич

Впрочем, не один пятистопный ямб мог вызвать неприятие у женщины. Женщины хорошо относятся к любым мелодраматическим поворотам, но когда начинаются истории про аборты, застуженные яичники, выкидыши и прочую физиологию, женщинам становится неприятно. Их можно понять: физиологические подробности раздражают, даже если они изложены ямбом, под красивую музыку (Александр Маноцков) - аккордеон (Сергей Чирков) в левом углу, альт (Мария Куперман) в правом.

Ну так о чем спич под альт и аккордеон? О том же, о чем писали и пишут все драматурги мира. О любви и боге... О том, что женщины способны полюбить труса и эгоцентрика, а самоотверженным трудягой пренебречь: больно уж он зациклен на работе. О том, что не стоит заключать договор с богом на заранее оговоренных условиях. У него много возможностей так выполнить договор, что тебе не останется ничего другого, как только крикнуть в вечность: "Я не того хотел, я не рассчитывал, что получу оговоренное в такой ситуации!" О чем еще? О любви юной девушки и зрелой женщины к слабохарактерному, тонко чувствующему обормоту, причем смертельная болезнь женщины придает ей безжалостности и победоносности в схватке с девчонкой за этакое сокровище (глаза бы на него не смотрели). Вообще-то много о чем можно рассказать прозой и ямбом за три часа с восемью артистами, двумя музыкантами и шестью железно-стеклянными стенами-сиденьями в подвале на Литейном.