Тема и вариации

Никита Елисеев

Гоголевская тема начинается с Петербурга. Не то чтобы с Петербурга, а со столкновения провинциала с Петербургом, с обманкой и блефом

Черт, Смерть и Важная Муза из стародавнего времени - спутники Гоголя. Они подсаживают маленького писателя на деревянного крылатого коня и вкатывают в мир

Подобно Владимиру Набокову, создатели пантомимического спектакля "Excerpta. (выбранные места)" полагают, что настоящий Гоголь начался с "Петербургских повестей". Чубатые парубки и дивчины в "расшитых плахтах", лихие запорожцы и роковые красотки, колдуны и вампиры, Пацюки с варениками и Вии с панночками - это так... этнография, а истинная, подлинная, мучительная литература - "Шинель" и "Невский проспект", "Записки сумасшедшего" и "Нос", майор Ковалев, от которого сбежал нос, Поприщин, с горя вообразивший себя королем Испании, обесшинеленный, окоченевающий на морозе Башмачкин и сводящий счеты с жизнью из-за "вечного раздора мечты и существенности" романтик Пискарев.

Без слов

И это верно. Гоголевская тема начинается с Петербурга. Даже не то чтобы с Петербурга, а со столкновения маленького человека, студента, чиновника, провинциала с Петербургом, с обманкой, с блефом, с жестокой кажимостью. "Петербургские повести" Гоголя одновременны с повестями Бальзака о Растиньяке - молодом наглом провинциале, прибывшем завоевывать столицу и завоевывающем ее. Гоголь и сам был таким - миргородским парнем, приехавшим в Петербург. Он был больше похож на Растиньяка, чем на собственных героев, но тем лучше он их понимал, испуганных, обманутых, подберем необходимое современное слово - дезориентированных...

Об этом новый спектакль Театра "Человек" имени Нелли Дугар-Жабон, когда-то работавшего в бурятской столице Улан-Уде, ныне переехавшего в Санкт-Петербург и кочующего с площадки на площадку. Excerpta идет на сцене ТЮЗа. Прочие спектакли этого театра, как правило, идут в мюзик-холле. По-латыни excerpta означает "избранное". Из всего Гоголя режиссеры пластического пантомимического Театра "Человек" выбрали "Петербургские повести" по причинам, указанным выше.

Музыка, под которую двигаются, корчатся и пляшут на сцене люди, куклы и предметы, подобрана на редкость адекватно - это музыка Альфреда Шнитке. Ни у какого другого композитора нет такого сочетания издевательской жути, комизма и отчаяния, какое поражало и поражает в Гоголе. "Петербургские повести" в спектакле перемешаны, соединены с жизнью их автора. Вернее сказать, не то чтобы с самой жизнью, но с легендой об этой жизни, со страшным мифом о великом писателе, на вершине славы и успеха сжегшем свое последнее произведение и умершем в отчаянии и безумии.

Разумеется, для того чтобы лучше понять и воспринять "человековское" зрелище, нужно знать эту легенду и тексты "Петербургских повестей". В противном случае зрителя ждет разочарование. Здесь один из парадоксов нынешней постановки Театра "Человек". Люди, провозглашающие главенство пластики и жеста над словом, для воплощения своей идеи берут повести Гоголя, непредставимого вне слов. От противного доказывается важность слов в человеческом мире, ибо только знающий текст "Шинели" или "Носа" поймет происходящее на сцене, оценит трюки, придуманные режиссером-постановщиком Михаилом Поляковым и режиссером по пластике Игорем Григурко.

Во всяком случае, на представлении Excerptа интеллигентный папа тихонько объяснял своей маленькой, еще не читавшей "Петербургских повестей" дочери: "Он расстраивается, потому что у него убежал нос, а сейчас он радуется, потому что к нему прибежало вон сколько носов. А этот человечек мечтает о шинели. Ему холодно, и поэтому ему кажется, что шинель огромная, как дом, надежная, как друг... Видишь, он готов танцевать с шинелью, потому что он одинок и у него нет ни друга, ни жены, ни верного пса..." С объяснениями пластической интерпретации "Невского проспекта", обрамляющей спектакль, возникли, как вы понимаете, наибольшие проблемы.

Как рассказать маленькой девочке историю про то, как романтический юноша влюбился в незнакомку, а та оказалась проституткой, вследствие чего романтик покончил с собой, не вынеся такого несоответствия "мечты и существенности". Пластически воплощенная, эта история впечатляет, но только того, кто ее уже узнал от Николая Васильевича Гоголя. Так же впечатляет и то, что главный герой "Невского проспекта" студент Пискарев (Антон Пестов) изображен душой Гоголя. Наивный романтизм, готовность увидеть в мире только красоту были в душе того, кто рассказал про майора Ковалева, Башмачкина и Поприщина.

Сам Гоголь

Сам Гоголь тоже появляется в спектакле, придуманном Григурко и Поляковым. Вернее, не сам Гоголь, а небольшая деревянная кукла Гоголя. Носатая, печальная, вооруженная гусиным пером, ибо каждый писатель рождается с пером в руке. Его обихаживают, подсаживают на деревянного Пегаса на колесиках три странноватых существа. Одно - в белой маске веселого чертика (Алексей Нармаев), другое - в белой маске франта, в пудреном парике XVIII столетия (Ольга Фоменко), третье - добродушное, толстое, в белой маске... смерти (Людмила Глухова). Оно такое хлопотливое, такое милое, что не сразу и разберешь, какая маска прикрывает его лицо. Тем эффектнее и жутчее узнавание.

Что верно, то верно: Черт, Смерть и Важная Муза из стародавнего времени - спутники Гоголя. Они подсаживают маленького писателя на деревянного крылатого коня и вкатывают в мир. Теперь он - романтик, юноша-провинциал на Невском. Графически Невский проспект сделан грубо, но точно: устремленные в небо шпили, но вместо неба - черная прямоугольная дыра. Толпа на Невском изображена с той же степенью карикатурной, сюрреалистической точности. На сцене выламываются, корчатся человекоподобные существа в зеленых газовых накидках и зеленых цилиндрах.

Почему в зеленых? Так ведь город построен на болоте, стало быть, самое место для зеленых существ, лягушек и чиновников. Только персонаж, которого изображает Пестов, в упор не видит окружающее. Он - Дон-Кихот, он из тех, кто видит то, что думает, но не думает над тем, что видит. Он - прекрасная наивная часть души Гоголя, да, впрочем, и любого человека, с маху врезающегося в мир. Он видит незнакомку в красном (Олеся Тайшихина), бросается за ней.

Слабость и сила

Григурко и Поляков дают свою интерпретацию "Носа". Резкую, эксцентричную, жестокую. Майора Ковалева великолепно танцует Петр Горбунов

Мир, в котором оказывается герой, странен, опасно фантастичен. В нем может произойти что угодно. И происходит что угодно. Григурко и Поляков после зачина "Невского проспекта" дают свою интерпретацию "Носа". Интерпретацию эксцентричную, жестокую. Майора Ковалева великолепно танцует Петр Горбунов. Именно что танцует. В угловатых, нарочито нелепых движениях он умудряется передать самодовольство, бахвальство, наглую самодостаточность своего персонажа, которые на глазах переламываются в отчаяние, ужас, когда Ковалев обнаруживает, что он не такой, как все. От него сбежал нос. В этот самый момент самодовольного бахвала становится жалко. Он человечен, когда делается не такой, как все. Зато когда вокруг него, испуганного и отчаявшегося, принимаются выплясывать носы, - выбирай любой! - тогда он вновь обретает пошлую самодостаточность, избавляется от наваждения - и прощай трагическая человечность, слабость и безнадега. Это одна из настойчивых тем Excerptа - слабость человечна. Сила не слишком человечна.

В лучшей части спектакля, в которой изображаются злоключения Акакия Акакиевича Башмачкина (Павел Васильев), эта тема явлена едва ли не назойливо. Бедолагу обижают все, кому не лень. Причем если у Гоголя в тексте речь идет о шутках и насмешках, то в пантомиме волей-неволей любая шутка, любая насмешка превращается в жестокое издевательство, в избиение. Сама природа бессловесного искусства такова, что требует гротеска, утрировки. И если у Гоголя написано: "Молодые чиновники сыпали на голову Акакия Акакиевича клочки бумажек", то у Григурко с Поляковым на голову Башмачкина сыплется ураган бумаг, сшибающий его с ног, вколачивающий в землю.

Тем нежнее и добрее, надежнее и монументальнее кажется вырастающая на сцене шинель. Театр "Человек" материализует гоголевские метафоры, делает их зримыми, ощутимыми. Пусть это будет в лоб, грубо, но искусство представления, особенно представления немого, бессловесного такое и есть - грубое и в лоб. У Гоголя написано, что шинель для Акакия Акакиевича была женой, любовницей, домом. Так это и представлено на сцене. Перед Башмачкиным возникает гигантская шинель.

Шинель - дом. В ней можно спрятаться с головой. Но она... живая! Она кружится по сцене, она кокетничает с Башмачкиным. Башмачкин, обняв шинель за талию, вальсирует, забыв обо всем на свете. И совершенно напрасно он так уж обо всем забывает. Ограбление Акакия Акакиевича сделано как двойное убийство. С Башмачкина не просто сдирают шинель. Шинель убивают на Башмачкине. Сдернутая с человека, она подламывается, падает, ее уносят, взгромоздив на плечо, как вещь. А недавно она была живым, танцующим, нежным огромным существом. Оставшись один, Акакий Акакиевич скукоживается на сцене, засыпанной белыми листами. Вместе с этими листами его сметают прочь, соскрябывают люди с метлами.

Финал

Вот здесь и стоило бы перейти к финалу, потому что "Записки сумасшедшего" слишком сумасшедши для бессловесной интерпретации. Блистательное исполнение Поприщина Доржи Галсановым не спасает, как не спасает и музыка Шнитке.

Без слов в истории Поприщина не обойтись. Просто не перекинуть мостик от зачуханного чиновника, поехавшего умом от того, что влюбился в дочку начальника, и вообразившего себя испанским королем, к страдальцу, мученику, у которого вырываются такие слова, одни из самых прекрасных в русской прозе. Эти слова прыжками и ужимками не передать, как ни старайся. "Шинель", "Нос", даже "Невский проспект" ложатся в немую изложницу жестов, а "Записки сумасшедшего" - нет. Поэтому после "Шинели" надо было возвращаться к "Невскому проспекту" и завершать эту историю.

Она у Театра пластической драмы получилась, как получается в пантомиме все, касающееся базовых, едва ли не тривиальных вещей. Это кажется странным: что простого в истории жизни Гоголя? Что простого в том, что эту жизнь можно "встроить" в его повесть "Невский проспект"? А вот поди ж ты! Получилось... Не выдержав "раздора мечты и существенности", романтик сжигает листы своих рукописей в железном корытце, которое ему с улыбкой подносит веселый чертик. Финиш. Конец. Не получилось.

И тогда на сцену выезжает деревянная кукла Гоголя на деревянном Пегасе. Медленно-медленно, рывками движется по сцене. Антон Пестов великолепно играет последующий финал. Он срывается с места, подбегает к деревянному Пегасу с деревянным Гоголем, отрывает их от пола и прижимает к груди. Тут-то как раз слова кажутся лишними, можно обойтись и без них, когда звучит немой убедительный выкрик: "Возьмите все, душа жива!"

Николай Гоголь. "Excerpta (выбранные места)". Парафраз на музыку Альфреда Шнитке. Театр пластической драмы "Человек". Идея и постановка - Михаил Поляков. Режиссер по пластике - Игорь Григурко. Художник - Сергей Февралев