Без тебя не завертится мир

Дмитрий Ермольцев

Умка, она же Анна Герасимова, лидер группы "Умка и Броневичок". Кто она? Певица? Поэтесса? Бард? Назвать ее так как-то язык не поворачивается. Тогда кто? Специалист по творчеству обэриутов и жизнедеятельности битников, переводчица, композитор и автор текстов. В общем, как написано в афише клуба "22" на Арбате, "Умка - живая легенда русского андеграунда, талисман мира неформатной музыки, неистовая певица и неутомимая путешественница"

Поймать Умку для интервью нелегко. А если удастся, то еще непонятно, кто кого словил, как в "охотничьем" анекдоте: "Мужики, я медведя поймал! - Так тащи его сюда! - Да он не пускает!" Умка прямо говорит: "Я на общие темы не умею рассуждать. А когда мне начинают задавать личные вопросы, я ерепенюсь. Брать у меня интервью - очень сложный, кропотливый, потливый труд".

Умка и означает "медведь", умный и белый, хотя сама Аня черноволосая. И прыгает она скорее как белка, но не в колесе, а где-то в кронах деревьев. Слушаешь, смотришь тексты, а там трассы, рельсы, колеса, машины, поезда, ветры, дорога и полет как универсальная метафора жизни, смерти, жизни после смерти. Биография тоже прыгучая - сплошные американские горки. Впрочем, это со стороны. Важнее, что человек говорит о себе сам. Мы встречаемся с Умкой у кафе на Арбате. Арбат для нее место особенное: здесь она в конце 90−х пела для прохожих три года ради хлеба насущного. Рядом Гоголевский бульвар, место собраний хипповской тусовки 80−х - среды, в которой родились ее первые песни.

- Как тебе нынешний Арбат?

- Неприятное место. Сейчас просто невозможно здесь находиться.

- А раньше?

- Раньше было лучше, потом становилось все хуже, хуже и наконец стало совсем плохо.

Фотограф уговаривает Умку сняться на фоне каких-то шинелей и униформ, развешенных уличным торговцем. Настаивает: "Это хороший фон!" "Да чего ж хорошего?" - брезгливо бросает Умка, не любящая ни формы, ни коммерцию. Она заставляет меня проверить диктофон - дескать, пиши начисто, не пори потом отсебятины. Привыкла к точной работе со словом и звуком, а к СМИ вообще относится настороженно: вовсе незнакомым журналистам предлагает форму письменных вопросов-ответов.

- Что-нибудь закажем? - спрашиваю.

- Люблю горячий шоколад, но у меня 60 рублей в кармане, - отвечает "живая легенда" без тени смущения или бравады.

Отношение Умки к деньгам не переменилось со времени написания двадцатилетней давности стиха: "Деньги можно подарить / Деньги можно потерять / Деньги можно прокурить / Деньги можно прокирять / Можно их закинуть в речку / И проездить на такси / А можно просто бросить в печку / Как ведется на Руси".

- О, нас еще снимают сверху! - беспокойная Умка вертит головой во все стороны и замечает на крыше противоположного дома человека с камерой.

- Я думаю, он снимает что-нибудь большее, чем мы.

- Большего, чем мы, не бывает!

Дом на колесах

- Ты только позавчера приехала в Москву. Откуда?

- Из Киева. В Киев из Львова, во Львов из Севастополя. В Севастополе я сейчас, можно сказать, базируюсь. Основное место жизни - Севастополь. Послезавтра концерт в Саратове.

- Вся жизнь на колесах?

- Последние десять лет.

- А в восьмидесятые у тебя было много путешествий автостопом, в том числе очень крутых - даже в Среднюю Азию. Нравится такая жизнь? Не надоела?

- Очень даже нравится, только уже физически немного трудновато, к сожалению. Но пока могу, буду так жить. Есть такие люди - на месте не сидят. В экстриме это дромомания - мания дороги. А не в экстриме просто вот такое бродяжничество.

- Бродяжничество - битничество? Ты ведь перевела "Бродяг дхармы" Керуака.

- Я была такой и до того, как прочитала Керуака. А Керуак, кстати, очень любил путешествовать, но еще любил забраться в норку, сидеть у мамы и писать свои романы знаменитые.