Артель Юрского и мутация мира

Ольга Андреева

Как идеалист умудряется делать любимое дело на разломе эпох, причем не в одиночку, отгородившись от мира, а в обществе? Как художник может остаться традиционным на территории абсурда? Отвечает Сергей Юрский

Сергей Юрский видит историю и страну с предельной жесткостью. Он зафиксировал конец пушкинской эпохи в культуре, ностальгирует по 60−м и советской интеллигенции, считает, что реалити-шоу в конкуренции побеждают искусство. Его угнетало вертикальное советское государство, театр-империя, но ему не по душе и современный театр-фирма. Казалось бы, все не так. Как не опустить руки и не впасть в классическое русское отчаяние! Но как раз с 90−х у Юрского начался новый мощный творческий период. Откуда такое чудо?

Вы в свое время много говорили о депрессии, которая длилась у вас чуть ли не 22 года. И закончилась когда началась депрессия в театре, в начале 90−х.

Да, примерно так. Личная биография - она не всегда совпадает с общественной. Да, я был человеком социальным, и поэтому то, что происходило вокруг меня, для меня было важно. И то, что начало все это рушиться, для меня было важно. Но рушилась и моя личная судьба - и в смысле здоровья, и в смысле перспективы. Я терял почву под ногами.

Но именно тогда вы поставили своих знаменитых "Игроков XXI" - спектакль, вернувший людей в театры, на который толпы стояли.

И разгромленный совершенно критикой. Уничтоженный. Но вы правы, мне очень было интересно жить в 90−е годы.

Почему?

Это было сочетание еще не угасших сил и желания делать. Еще не произошло раздвоения возможностей и желаний. И было чувство независимости от того, как отнесется к нему целый набор людей - начальство, цензоры и т. д. Идею можно было прямо начинать осуществлять. Сперва мне казалось, что я не найду поддержки, должен буду обращаться к десяткам людей, чтобы они это одобрили. Оказалось, что нет, ничего не требуется - предлагаешь и начинаешь делать. Это было действительно освобождение. Сейчас я с печалью наблюдаю, что далеко не все находятся в таком положении. Людям говорят: "Пожалуйста, делай, что хочешь. Только у тебя есть на это средства?" - "Я вот как раз к вам хотел обратиться". - "Ну?" И начинается: чтобы иметь средства, надо дружить, а чтобы дружить, надо притворяться, а начав притворяться, уже ничего не сделаешь. Зависимость возникла снова, и очень серьезная. Уже от других вещей. Теперь много новых страхов. Страх сделать не то, страх разориться, потерять уже завоеванное, без которого жить невозможно. Но я думаю, что мне посчастливилось - я проскочил.

Как вы боретесь с отчаянием?

Просто. Во-первых, с определенного времени я совершенно ясно понял, что уныние и отчаяние - это грех. И нужно себе говорить: это - грех. Я продолжаю отчаиваться, но я уже сказал это слово - "грех", а грех надо замаливать. Это первое. А второе - я полагаю, есть много людей, которым в данный момент хуже, чем тебе, и они, эти люди, недалеко. Далеко - это само собой. Подумать страшно, что сейчас происходит, скажем, в Северной Германии или в Англии. Вот сейчас, вечером 10−го числа. Ужасно! По колено в воде стоят - залило все на фиг, а ведь не лето. Ладно, они далеко. Но просто включить радио и послушать последние известия, представить Чечню и сказать себе: страшное дело творится. Значит, либо нужно взять на себя ужас всего мира и сразу повеситься, либо начать думать и действовать, но уже не упираясь в себя. Посмотреть еще ближе, не на Чечню, которая за 2000 километров, а на своих родных. Мы же даже не представляем себе, как у человека болит голова. Я не помню, кто сказал эту фразу: "Все можно понять путем науки, фантазии, искусства, но нельзя понять, как у другого болит голова".

В 90−е годы исчез пафос театра как некой идеологической площадки…

Да, его поставили на место развлекательного учреждения.

Что сейчас, по-вашему, востребовано, что вы предлагаете?

Желание активизировать зрителя, желание диалога во время действия. Для меня цель - не объединять зрителей (они объединяются, это уже так задано, в аплодисментах). Самое важное - это разъединить людей, массу, которая, толкаясь плечами, входит через двери в театр, садится рядом и дышит друг на друга. Должен остаться человек наедине не с дейст­вием, а с самим собой. Вот это обращение к себе через сочувствие к тому, что происходит. В этом, мне кажется, остается высокая миссия театра как творения, а не как дизайна. И сам человек производит акт творения в себе нового понимания, нового взгляда, улыбки, смеха. Вот в идеале что такое сегодняшний театр.