Спор о деяниях и злодеяниях 90

Максим Соколов

Встреча В. В. Путина с преподавателями гуманитарных и общественных наук произвела сильнейшее действие. Так живо, как на тему преподавания истории в школе, не спорили ни о президентских посланиях, ни о мюнхенской речи, ни даже о "мочить в сортире".

Живость понятна. Все когда-то учились в школе и оттого полагают, что им есть что сказать на эту тему, а у многих дети учатся или будут учиться, так что тут прямая заинтересованность. Кроме массового интереса есть не столь массовый, зато куда более острый. Любые разговоры о школьной унификации впрямую затрагивают педагогов-новаторов, а они люди с весьма тоталитарным складом личности, которые просто так это дело не оставят. Но даже и без педагогов-тоталитариев достаточно указать на рынок учебников, где крутятся большие амбиции и порой большие деньги. Унификация учебников по царско-советскому образцу - удар и по самолюбию, и по карману. Наконец, когда есть желание видеть под каждым кустом воскресшего т. Сталина, как не объявить, что унификация школьных пособий полностью эквивалентна "Краткому курсу истории ВКП(б)".

Чтобы снизить накал живости, стоит разделить проблему на несколько составляющих. Если говорить об устройстве школы вообще, то до сих пор не предъявлено внятных объяснений того, почему унификация школьных учебников - это так ужасно. Опыт хоть царской гимназии, хоть советской школы (которая была продолжением гимназии, но сильно ухудшенным) о том не свидетельствует. Внятная претензия была сформулирована разве что Тоффлером в "Третьей волне": прежняя школа-де готовила кадры для казармы и крупного фабричного производства (та же казарма), оттуда и унификация; в постиндустриальную же эпоху главное - развитие личности, а знать ничего особо и не надо. Впрочем, у Тоффлера были предшественники в лице Митрофанушки ("на то есть извозчики") и В. И. Ленина, обличавшего царскую школу как "школу учебы, школу муштры, школу зубрежки". Но тоффлерианцев не так много, поскольку средний человек продолжает считать, что набор базовых знаний о мире - это хорошо. Что до тезиса о развитии творческой личности как главной задачи, а знания - побоку, то всегда остается вопрос: "Не зная законов языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение по сему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо?"

Отвержение единого набора учебников базируется и на непонимании - порой вполне искреннем - различия между средней школой и университетом. Студент сам избирает себе университет, факультет и кафедру, чтобы приобщиться к какой-то научной школе или к спору научных школ. Тут и творчество, и альтернативность, и все что угодно. Задача школы совершенно иная - пропедевтическая. Дать некоторый единый базовый набор знаний о природе и обществе - а дальше кто во что горазд. От перенесения в школу университетских приемов школа не даст пропедевтики, для которой она и придумана, а университета все равно не получится. Как говорит у Ильфа и Петрова отец-консерватор, "читать надо Гоголя, учить надо Гоголя, а прорабатывать будешь в Комакадемии лет через десять".

Споры о выступлении В. В. Путина перед преподавателями высветили комическую деталь. Борцы с "Кратким курсом" и специалисты по изобличению тоталитарного прошлого не приметили слона. Речь В. В. Путина находилась в явной перекличке с постановлениями СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 16 мая 1934 г. "О структуре начальной и средней школы в СССР" и "О преподавании гражданской истории в школах СССР". Каковые постановления ставили предел пятнадцатилетнему неуемному экспериментаторству и определяли курс на возрождение царской школы учебы, муштры и зубрежки. При таком совпадении самое время вскричать: "Вот оно! Вот оно!", но для этого надобно не столько развивать в себе и в других творческую личность, сколько иметь некоторые положительные исторические познания, позволяющие совпадение заметить. Другое дело, что автор этих строк не считает данную инициативу т. Сталина преступной. Возрождение школы, все-таки дающей какие-то объективные знания, есть дело похвальное и - страшно сказать - отдаленным образом предопределившее последующее размягчение режима. И уж в любом случае лучше, чем предшествовавший творческий пандемониум: "Кто была Екатерина Вторая? - Продукт. - Как продукт? - Я сейчас вспомню. Мы прорабатывали... Ага! Продукт эпохи нарастающего влияния торгового капитала... - Ты скажи, кем она была? Должность какую занимала? - Этого мы не прорабатывали".

В структурном смысле путинско-сталинский план нормализации средней школы, т. е. возвращение ее к царско-советским (исторически - к прусским) образцам, в высшей степени уместен. Диавол, как всегда, в деталях. А именно: что будем делать с историей? Бесспорно, преподавание отечественной истории в форме билетов "Рассказать о злодеяниях Екатерины II (Алексея Михайловича, Александра III, И. В. Сталина, Н. С. Хрущева, Л. И. Брежнева, В. В. Путина)" не может быть принято. История, вся состоящая из рассказов о злодеяниях, подлежит прекращению вместе с народом - ее носителем. Даже и в менее карикатурной форме, чем у педагога-новатора И. И. Долуцкого, сторонники передовой педагогики говорят о том же: "Героический миф имеет следующие неприятные свойства: это всегда миф об общей судьбе, его задача - сплачивать нацию" (а у русских не должно быть общей судьбы, наша задача - разъединять нацию). Но беда в том, что есть сплочение и сплочение, а наша научная мысль такова, что слева красная сотня, справа - черная сотня. Слева И. И. Долуцкий, справа В. И. Добреньков, и куда нормальному человеку податься?

В рамках академического консенсуса - никуда. В рамках молчаливого большинства, которое состоит из нормальных людей, учебник, выдержанный в единственно верной интонации: "Да не робей за отчизну любезную, // Вынес достаточно русский народ, // Вынес и эту дорогу железную, // Вынесет все, что Господь ни пошлет", вполне может быть написан. Но, естественно, только недемократическим волевым решением - без всякой оглядки что на черную, что на красную сотню.